Валерий Чтак

«Есть вещи, которые невозможно объяснить. При всем желании» — такой текст присутствует на одной из картин художника Валерия Чтака. Подобные слова действительно всплывают в голове, когда мы рассматриваем его работы. О чем его произведения, спрашивают буквально в каждом интервью, и всегда художник отшучивается: «Я уже нарисовал, а твое дело — теперь понять», то есть он предоставляет зрителю полную свободу интерпретаций.

В современное искусство Валерий Чтак попал практически случайно: в конце 1990-х в последний год учебы школы в его класс пришел Давид Тер-Оганьян, сын известного художника Авдея Тер-Оганьяна, который и позвал Чтака в мастерскую к отцу. А Авдей, бывший тогда одним из самых радикальных акционистов, за пару лет до этого создал у себя «Школу современного искусства», и в 1998 году Чтак начал ее посещать, параллельно учась в институте на библиотековеда. К будущей профессии он быстро охладел, зато загорелся искусством. Уже в шестнадцать лет он строил баррикады из коробок рядом с Кремлем, участвуя в акции Авдея Тер-Оганьяна и Анатолия Осмоловского, посвященной празднованию знаменитой леворадикальной французской революции 1968 года. «Это полностью перевернуло мое представление о том, что такое искусство», — вспоминает Чтак. Позже он состоял в молодежной группе художников «Радек», сложившейся из друзей по школе Тер-Оганьяна, которую во многом «наставлял» Осмоловский. В этот период Чтак придумал себе псевдоним и стал самостоятельным художником.

Коробки вроде тех, что были на баррикадах, становятся фоном для многих картин Валерия Чтака, частями инсталляций или же основой для будущих объектов, имитирующих шкаф, комод, тумбочку или телевизор. Все это нередко обматывается скотчем (материал, который часто использовали «Радеки», объявившие себя в начале 2000-х «скотчерами», и обматывавшими им все, что попадалось на глаза, устраивали «скотч-пати»). Помимо холста, Чтак охотно использует множество фактур: его живопись создается на крафте, гофрокартоне, пленке, клеенке, стенах, потолке и мебели. Как-то раз он положил свою картину на пол и решил, что будет здорово, если на ней останутся следы от ботинок; по ней ходили и Чтак, и его гости — так картина потом и выставлялась.

Вдохновленный искусством Жан-Мишеля Баския и Йозефа Бойса, Валерий Чтак с самого начала довольно четко выстроил свою образную систему, которая (как парадоксально это ни звучит) визуально выглядит как раз-таки довольно нечетко: нарочитая небрежность изображений, потеки краски, неровные поверхности и края. Он работает преимущественно в черно-серо-белой гамме, лишь в некоторых работах используя цвет.

Слово «сюжет» едва ли употребимо по отношению к произведениям Чтака. Его искусство можно назвать и отражением окружающей художника действительности, и потоком сознания. Картины, фрески (murales) и инсталляции (которые легко разбираются на отдельные картины или объекты) полны изображений самых простых предметов из ежедневного обихода: бутылки, пивные банки, сигареты, зажигалки, кроссовки, кеды, сумки, магнитофоны, телефоны, машины и автобусы… Порой вещи переходят из образа в реальность и обратно: швабра встречается и в нарисованном виде, и как реди-мейд, а скейт нередко бывает не только отдельным произведением, но и поверхностью для других изображений… С картин Чтака часто скалятся черепа и портреты известных философов, но случаются и персонажи с пустыми лицами. Образы непрерывно циркулируют, повторяясь, как некая письменность с особым алфавитом.

Взяв цветовой минимализм у Бойса, у Баския художник позаимствовал иконическое изображение черепа и идею включения в картины текста. Но если у американца на то были сентенции лишь на его родном английском, то Чтак играет роль безумного полиглота: помимо родного русского он использует не менее двадцати языков — итальянский, испанский, латынь, немецкий, английский, латышский, идиш, удмуртский, литовский, финский, болгарский и другие, очень любит сербский. При этом английский он использует по минимуму: «С самого начала понял, что писать только на английском глупо, а использовать латиницу хочется». «Мне нравятся слова, которые классно звучат и классно выглядят», — объясняет свое увлечение художник, отдавая себе отчет в том, что языковые экзерсисы на его картинах понимает мало кто из зрителей. А значит, художник отводит слову еще и художественную роль. «Sztuka jest menas» — мешает он польский и литовский, и только редкие знатоки скажут, что в переводе это означает «Искусство есть искусство».

Часто надписи звучат как отрывки фраз из реальной жизни: «Я не знаю, я из Москвы», «Это не вас», «Современно и своевременно», «В моем случае — ни в коем случае», «Keine Fragen — Kein Problem». «Вавилон» его слов отсылает нас к заумному языку, изобретенному еще русскими футуристами в начале XX века, тем самым ставя Чтака в ряд богатой логоцентричной традиции отечественного искусства. И вновь мы говорим о любви к слову и изображению. Но в случае Чтака это скорее не любовь, а что-то вроде дискотеки на пятидесятом этаже вавилонской башни, когда лучи стробоскопа на долю секунды выхватывают из тьмы лица и предметы, а вокруг носятся обрывки фраз на самых разных языках. Vladey