Михаил Рогинский

В шестидесятые, после окончания художественного училища, экологической нишей для Михаила  — как для многих его коллег, не желавших заниматься эстетической чисткой сапог, — долгое время служил театр. Он много работал сценографом, в том числе провинции, создавая свои собственные трехмерные миры. Заработанных денег еле хватало, чтобы кое-как свести концы с концами, иметь возможность писать картины, которые никто не покупал.

Можно было бы ожидать, что художник театра и в своих живописных полотнах станет творить нечто игриво-карнавальное, лукавое, разукрашенное карманными фигами, как елка игрушками. «Карнавализм» тогда был в моде. Но на этом фоне Михаил казался самым настоящим реалистом. Реалистом в высоком, а не «сапожном» смысле слова. Стиль его был аскетически суров. Писал он убогие керосинки, сетки пустых кафелей, обращал в картины настоящие двери и куски стены с электропроводкой. Делал самый настоящий русский «новый реализм» (как во Франции называли поп-арт). Любил городские мотивы, но и в них избегал всяких живописных красивостей — у него это всегда глухие тупики, пустые витрины, мусорные пустыри, оползни прохудившейся почвы. Людей нигде не было — единственным свидетельством их присутствия порой служили матерные слова, которые художник с нарочитой аляповатостью выписывал на своих монументальных натюрмортах.

Когда Михаил Пытался как-то выставиться, хотя бы без «ненормативных картин», его всегда упрекали в порочных сатирических умыслах. Почему пустые витрины, пейзажи, обращенные в помойки? Почему героика-революционный сюжет на спичечном коробке? Спервоначалу художник пытался что-то объяснить, потом махнул рукой и лишь плотнее уединился в творчестве. Откровенное-то говоря, упреки в «сатире» представлялись ему столь диким абсурдом, на который и отвечать не стоило. Впрочем, «сатириками» иной раз считали и Гоголя и чуть ли не Кафку.

Его вещи начисто лишены холодной, отстраненной иронии — они напитаны бедностью и любовью. Проникнуты убежденностью в том, что все это не просто какой-то сор и шлак, а Жизнь как таковая в своем самом нагом и честном выражении. Не объект разоблачения, а испытание, которое обязательно надо пережить, пропустить через себя. Не поймешь низшего — не мечтай о высшем. (Собственно, как в графике Рембрандта, полной болотных испарений дна.) Поэтому жалкие вещи вдруг перестают духовно многозначительными. Мусорный береговой оползень кажется подножием Голгофы. Плитки кафеля взывают к мистическому, «дзенскому» молчанию. И вонючие керосинки не отпугивают, как на противопожарном плакате, но греют, как уютный камин.

В 1978-м Рогинский эмигрировал, поселившись в Париже, на краю Булонского леса. Получил возможность регулярно выставляться, помалу кое-что продавал, но палат каменных не нажил. В Париже мысленно окружил себя Москвой, привезя с собой для вдохновения фотографии старых московских жилищ. Внешне, сюжетно, в его картинах что-то изменилось: появились людишки, затюканные жизнью антигерои, говорящие уже не русским матом, а французскими словами, плавающими возле рта, как в комиксах. Но по сути все осталось тем же, теми же тупиками бытия, откуда человеку, по Достоевскому, «некуда идти». И если где и теплится живая искра, то не в человекообразных тенях, что стоят, влюбятся и ноют о своих заботах, — но в самой краске. Краска стала еще человечней, чувствительней, словно именно в ней вбираются и зимуют те испарения души, что уходят из безликих, тусклых фигур. (Михаил Соколов. Героический пессимизм (фрагмент) // О Михаиле Рогинском. Дураки едят пироги. М.: НЛО, 2009)